Неточные совпадения
Представил бы его, ищущего
знания в
древних рукописях своего училища и гоняющегося за видом учения везде, где казалося быть его хранилище.
Выросши из периода шалостей, товарищи поняли его и окружили уважением и участием, потому что, кроме характера, он был авторитетом и по
знаниям. Он походил на немецкого гелертера, знал
древние и новые языки, хотя ни на одном не говорил, знал все литературы, был страстный библиофил.
Часто с Райским уходили они в эту жизнь. Райский как дилетант — для удовлетворения мгновенной вспышки воображения, Козлов — всем существом своим; и Райский видел в нем в эти минуты то же лицо, как у Васюкова за скрипкой, и слышал живой, вдохновенный рассказ о
древнем быте или, напротив, сам увлекал его своей фантазией — и они полюбили друг в друге этот живой нерв, которым каждый был по-своему связан с
знанием.
У Леонтия, напротив, билась в
знаниях своя жизнь, хотя прошлая, но живая. Он открытыми глазами смотрел в минувшее. За строкой он видел другую строку. К
древнему кубку приделывал и пир, на котором из него пили, к монете — карман, в котором она лежала.
Однако в конце он говорит: «Наш мистический эмпиризм особенно подчеркивает органическое, живое единство мира, а потому на почве нашей теории
знания должна вырасти онтология, близкая по содержанию к онтологии
древних или новейших рационалистов».
Древний змий соблазнял людей тем, что они будут как боги, если пойдут за ним; он соблазнял людей высокой целью, имевшей обличие добра, —
знанием и свободой, богатством и счастьем, соблазнял через женственное начало мира — праматерь Еву.
Не так давно еще «передовому» сознанию представлялся решенным и упраздненным
древний спор
знания и веры.
Слава о моем превосходном
знании древней истории и особенно греческой мифологии понемногу стала очень прочной. Однажды в воскресенье, когда у нас были гости, папа сказал Докудовскому, председателю земской управы, указывая на меня...
На другой же день начались похождения Чудинова. Прежде всего он отправился в контору газеты и подал объявление об уроке, причем упомянул об основательном
знании древних языков, а равно и о том, что не прочь и от переписки. Потом явился в правление университета, подал прошение и получил ответ, что он обязывается держать проверочный экзамен.
Вечер. Легкий туман. Небо задернуто золотисто-молочной тканью, и не видно: что там — дальше, выше.
Древние знали, что там их величайший, скучающий скептик — Бог. Мы знаем, что там хрустально-синее, голое, непристойное ничто. Я теперь не знаю, что там я слишком много узнал.
Знание, абсолютно уверенное в том, что оно безошибочно, — это вера. У меня была твердая вера в себя, я верил, что знаю в себе все. И вот —
Самая сильная опасность при переходе русского народа из
древней истории в новую, из возраста чувств в возраст мысли и
знания, из жизни домашней, замкнутой в жизнь общественных народов — главная опасность при этом заключалась в отношении к чужим народам, опередившим в деле
знания, у которых поэтому надо было учиться.
Так, у касты ученых, у людей
знания в средних веках, даже до XVII столетия, окруженных грубыми и дикими понятиями, хранилось и святое наследие
древнего мира, и воспоминание прошедших деяний, и мысль эпохи; они в тиши работали, боясь гонений, преследований, — и слава после озарила скрытый труд их.
Например, он постоянно уверяет, что образованность
древней Руси достигала весьма высокой степени во всей массе народа и что, между прочим,
знание чужих языков не было редкостью, так как еще отец Владимира Мономаха говорил на пяти языках.
Конечно, при этих условиях трудно ожидать полного успеха, и много исторических
знаний и уменья нужно иметь автору, чтобы представить в своем произведении не бледный очерк, но полную картину
древней Руси.
Вот то общее, тот живой дух ее содержания, которым произведет на всех впечатление «Одиссея» прежде, чем одни восхитятся ее поэтическими достоинствами, верностью картин и живостью описаний; прежде, чем другие поразятся раскрытием сокровищ древности в таких подробностях, в каких не сохранило ее ни ваянье, ни живопись, ни вообще все
древние памятники; прежде, чем третьи останутся изумлены необыкновенным познанием всех изгибов души человеческой, которые все были ведомы всевидевшему слепцу; прежде, чем четвертые будут поражены глубоким ведением государственным,
знанием трудной науки править людьми и властвовать ими, чем обладал также божественный старец, законодатель и своего и грядущих поколений; словом — прежде, чем кто-либо завлечется чем-нибудь отдельно в «Одиссее» сообразно своему ремеслу, занятиям, наклонностям и своей личной особенности.